GULAG Chess

Prisoners in forced labor camps, as well as in other “corrective” institutions, have always been playing chess fondly. There are all types of people playing chess as you know: young and old, kings and beggars, 1% and 99%, good and bad, saints and sinners, labor camp convicts and their guards.

What kind of chessmen have Russian Gulag [1] inmates used? Typically ones made of bread crumbs. Put in their mouths to moisten first, then molded and shaped. To chess-season up their miserable Gulag lives. To show us extraordinary examples of human courage and endurance.

Ostap Vishnya bread-made chess set

Ostap Vishnya bread-made chess set of the Ukranian writer Pavlo Gubenko who served in Ukhtinsko-Pechorsky labor camp 1933-1943

Varlam Tikhonovich Shalamov (1907–82) was one of them. A Russian writer, journalist, poet and Gulag survivor. A political prisoner for many years, he committed an unfathomable act – he survived in the deadliest of Stalin’s camps and preserved an inner strength so great, it enabled him to turn the bottom of life he had hit into an art of the first order.

He served in the Kolyma region in the northeastern part of Siberia, known for its subarctic climate and its infamous Gulag forced labor camps. It is estimated that three million people met their end in the Kolyma camps. Shalamov spent 17 years in the camps, 10 of them for daring to describe Ivan Bunin as a “classic Russian writer.” A few years after his release in 1951, he began writing the stories collected as Kolyma Tales, spending the next 19 years working on it, and eventually smuggling it out of the Soviet Union. Stylistically opposite Solzhenitsyn, Shalamov employs an economy of words and emotion to lay bare devastating conditions; his spare writing style serves his stark subject well (compare this with the life experience and style of the painter Samuel Bak, also a camp survivor, whose landscapes are often ominous, haunted, or even threatening, reflecting all nightmares he has gone through).

Today, there is a great piece of Shalamov’s art for you – The Chess Set of Doctor Kuzmenko (unfortunately, in Russian only for now; I beg the readers to help refer to someone who could provide an expert translation Shalamov’s work cetainly deserves).

In this story, “Shalamov” and Dr. Kuzmenko, formerly a camp surgeon, are about to play chess using a unique set fashioned out of the prison-ration bread that has been chewed and brought to a moldable condition by the prisoners’ saliva. This chess set, whose figures represent historical personages from the Times of Trouble, the period of political turmoil following the death of the czar Boris Godunov, was made by the sculptor Kulagin. Two pieces are missing: the black queen, now lying headless in Dr. Kuzmenko’s drawer, and the white rook. Driven to the lethal stage of pellagric dementia, Kulagin started eating his chessmen. It was too late; he died after swallowing the rook and biting off the head of the queen. At this point the surgeon makes the following remark:

“I didn’t give the order to get the rook out of his stomach. It could have been done at the post-mortem. Also the head of the queen… Therefore this game, this match, is two figures short. Your turn, maestro.”

“No,” I said. “I somehow don’t feel like it any more.”[2]

 

Chess set made of bread crumbs by labor camp prisoners. Vorkuta Museum

Chess set made of bread crumbs by labor camp prisoners. Vorkuta Museum



Here is the original in Russian.

Шахматы доктора Кузьменко

Доктор Кузьменко высыпал шахматы на стол.

– Прелесть какая, – сказал я, расставляя фигурки на фанерной доске. Это были шахматы тончайшей, ювелирной работы. Игра на тему «Смутное время в России». Польские жолнеры и казаки окружали высокую фигуру первого самозванца – короля белых. У белого ферзя были резкие, энергичные черты Марины Мнишек. Гетман Сапега и Радзивилл стояли на доске как офицеры самозванца. Черные стояли на доске как в монашеской одежде – митрополит Филарет возглавлял их. Пересвет и Ослябя в латах поверх иноческих ряс держали короткие обнаженные мечи. Башни Троице-Сергиева стояли на полях а8 и h8.

– Прелесть и есть. Не нагляжусь…

– Только, – сказал я, – историческая неточность: первый самозванец не осаждал Лавры.

– Да-да, – сказал доктор, – вы правы. А не казалось ли вам странным, что до сих пор история не знает, кто такой был первый самозванец, Гришка Отрепьев?

– Это лишь одна из многих гипотез, причем не очень вероятная. Пушкинская, правда. Борис Годунов тоже был не таким, как у Пушкина. Вот роль поэта, драматурга, романиста, композитора, скульптора. Им принадлежит толкование события. Это – девятнадцатый век с его жаждой объяснения необъяснимого. В половине двадцатого века документ вытеснил бы все. И верили бы только документу.

– Есть письмо самозванца.

– Да, царевич Дмитрий показал, что он был культурный человек, грамотный государь, достойный лучших царей на русском престоле.

– И все же, кто он? Никто не знает, кто был русский государь. Вот что такое польская тайна. Бессилие историков. Стыдная вещь. Если бы дело было в Германии – где-нибудь да нашлись бы документы. Немцы любят документы. А высокие хозяева самозванца хорошо знали, как хранится тайна. Сколько людей убито – из тех, кто прикоснулся к этой тайне.

– Вы преувеличиваете, доктор Кузьменко, отрицая наши способности хранить тайну.

– Ничуть не отрицаю. Разве смерть Осипа Мандельштама не тайна? Где и когда он умер? Есть сто свидетелей его смерти от побоев, от голода и холода – в обстоятельствах смерти расхождений нет, – и каждый из ста сочиняет свой рассказ, свою легенду. А смерть сына Германа Лопатина, убитого только за то, что он сын Германа Лопатина? Его следы ищут тридцать лет. Родственникам бывших партийных вождей вроде Бухарина, Рыкова выдали справки о смерти, справки эти растянуты на многие годы от тридцать седьмого до сорок пятого. Но никто и нигде не встречался с этими людьми после тридцать седьмого или тридцать восьмого года. Все эти справки – для утешения родственников. Сроки смерти произвольные. Вернее будет предположить, что все они расстреляны не позже тридцать восьмого года в подвалах Москвы.

– Мне кажется…

– А вы помните Кулагина?

– Скульптора?

– Да! Он исчез бесследно, когда многие исчезали. Он исчез под чужой фамилией, смененной в лагере на номер. А номер был вновь сменен на третью фамилию.

– Слышал о таких штуках, – сказал я.

– Вот эти шахматы его работы. Кулагин сделал их в Бутырской тюрьме из хлеба в тридцать седьмом году. Все арестанты, сидевшие в кулагинской камере, жевали часами хлеб. Тут важно было уловить момент, когда слюна и разжеванный хлеб вступят в какое-то уникальное соединение, об этом судил сам мастер, его удача – вынуть изо рта тесто, готовое принять любую форму под пальцами Кулагина и затвердеть навеки, как цемент египетских пирамид.

Две игры Кулагин так сделал. Вторая – «Завоевание Мексики Кортесом». Мексиканское смутное время. Испанцев и мексиканцев Кулагин продал или отдал за так кому-то из тюремного начальства, а русское «Смутное время» увез с собой в этап. Сделано спичкой, ногтем – ведь всякая железка запрещена в тюрьме.

– Тут не хватает двух фигур, – сказал я. – Черного ферзя и белой ладьи.

– Я знаю, – сказал Кузьменко. – Ладьи нет вовсе, а черный ферзь – у него нет головы – заперт в моем письменном столе. Так я до сих пор и не знаю, кто из черных защитников Лавры Смутного времени был ферзем.

Алиментарная дистрофия – страшная штука. Только после ленинградской блокады эту болезнь в наших лагерях назвали ее настоящим именем. А то ставили диагноз: полиавитаминоз, пеллагра, исхудание на почве дизентерии. И так далее. Тоже погоня за тайной. За тайной арестантской смерти. Врачам было запрещено говорить и писать о голоде в официальных документах, в истории болезни, на конференциях, на курсах повышения квалификации.

– Я знаю.

– Кулагин был высоким грузным человеком. Когда его привезли в больницу, он весил сорок килограммов – вес костей и кожи. Необратимая фаза алиментарной дистрофии.

У всех голодающих в какой-то тяжелый час наступает помрачение сознания, логический сдвиг, деменция, одно из «Д» знаменитой колымской триады «Д» – деменция, диаррея, дистрофия… Вы знаете, что такое деменция?

– Безумие?

– Да, да, безумие, приобретенное безумие, приобретенное слабоумие. Когда Кулагина привезли, я, врач, сразу понял, что признаки деменции новый больной обнаружил давно… Кулагин не пришел в себя до смерти. С ним был мешочек с шахматами, которые выдержали все – и дезинфекцию, и блатарскую жадность.

Кулагин съел, иссосал, проглотил белую ладью, откусил, отломил, проглотил голову черного ферзя. И только мычал, когда санитары попытались взять у Кулагина мешочек из рук. Мне кажется, он хотел проглотить свою работу, просто чтобы уничтожить, стереть свой след с земли.

На несколько месяцев раньше надо было начинать глотать шахматные фигурки. Они спасли бы Кулагина.

– Но нужно ли было ему спасение?

– Я не велел доставать ладью из желудка. Во время вскрытия это можно было сделать. И голову ферзя также… Поэтому эта игра, эта партия без двух фигур. Ваш ход, маэстро.

– Нет, – сказал я. – Мне что-то расхотелось…[3]

 

The Chess set of Doctor Kuzmenko MP3 recorded by the author (in Russian)

 

 

References:

1. GULag was the government agency that administered the main Soviet forced labor camp systems. GULag is the acronym for Central Administration of Corrective Labor Camps and Colonies of the NKVD. (Russian: Гла́вное управле́ние исправи́тельно-трудовы́х лагере́й и коло́ний, tr. Glavnoye upravlyeniye ispravityel’no-trudovih lagyeryey i koloniy).  Aleksandr Solzhenitsyn, winner of the 1970 Nobel Prize in Literature, introduced the term to the Western world with the 1973 publication of his novel The Gulag Archipelago.

2. Leona Toker, Return from the Archipelago: Narratives of Gulag Survivors. Bloomington: Indiana University Press, 2000. xv + 333 pp.

Return from the Archipelago is the first comprehensive historical survey and critical analysis of the vast body of narrative literature about the Soviet gulag. Special attention is devoted to the writings of Varlam Shalamov and Aleksandr Solzhenitsyn, but many works that are not well known in the West, especially those by women, are addressed.

3. Varlam Shalamov, “Complete Works” (Варлам Шаламов. Собрание сочинений в четырех томах), printed by publishers Vagrius and Khudozhestvennaya Literatura, 1998, pp. 388-391. ISBN 5-280-03163-1, ISBN 5-280-03162-3

If you enjoyed this post, make sure you subscribe to my RSS feed!